23:04 

Под Новый Год - "сказочка"

Неровный
История, которая не кончится ничем хорошим… впрочем, как знать?.. :thnk:
А как думаете вы? Чем закончатся такие вот… отношения? Интересно…

Отрывок взят из книжки, которую я очень люблю (как все и психологические детективы-триллеры вообще). Вот такая сказочка про бедную «Золушку»

Жили-были когда-то, давным-давно, три девочки. Первой считалась Ми, второй — До, третьей — Ля. Была у них крестная, душистая-предушистая, и она никогда не читала детям нотаций, и ее прозвали: «крестная Мидоля».
Самая красивая из трех этих девочек — Ми, самая умная — До, ну а Ля скоро умрет.
День ее похорон — памятный день в жизни Ми и До. Вереницей стоят зажженные свечи, горкой высятся шляпы на столе в церковном притворе. Гробик Ля — белый, земля на кладбище — сырая, вязкая. Яму роет человек в куртке с золотыми пуговицами. На похороны приехала крестная Мидоля. И когда ее целует Ми, крестная говорит: «Ненаглядная моя». А До она говорит: «Ты пачкаешь мне платье».
Проходят годы. Крестная Мидоля живет далеко-далеко, и шлет она письма с грамматическими ошибками, а рассказывают о ней шепотом. Сначала — она бедная и шьет дорогие туфли для богатых дам. Потом разбогатела и делает дешевые туфли для бедных. А потом накопила столько денег, что покупает красивые дома. И однажды — потому что умер дедушка - она приезжает в большущей машине. Она дает Ми примерить свою красивую шляпку, а на До смотрит и не узнает ее. Земля на кладбище сырая, вязкая, а человек, который засыпает дедушкину яму, носит куртку с золотыми пуговицами.
Со временем До станет Доменикой, а Ми — далекой Мишелью; они видятся только изредка, когда Мишель приезжает на каникулы и дает кузине До примерять свои пышные наряды из органди, и все кругом умиляются, что бы Мишель ни сказала, и крестная шлет ей письма, в которых называет ее своей ненаглядной. И настает день, когда Ми заплачет над могилой матери. Земля на кладбище сырая, вязкая, крестная обнимает за плечи Ми, Мики, Мишель и что-то ей нежно шепчет, а что — До не слышит,
И потом Ми — она в трауре, потому что у нее нет больше матери,— скажет кузине До: «Мне так нужно, так нужно, так нужно, чтобы меня любили».
А через небольшое время, то ли через два, то ли через три года, Ми простится с отцом на асфальтовой дорожке аэродрома, у огромной птицы, что унесет его вдаль, в свадебное путешествие с крестной Мидоля, в город, который До разыскивает, водя пальцем по картам своего большого атласа.
А еще через некоторое время Ми уже больше нигде не встретишь, разве что на фотографиях в журнале с глянцевитой обложкой. То увидишь ее с распущенными по плечам длинными черными волосами, в бальном платье входящей в огромный зал, весь в мраморе и позолоте. То предстанет перед тобой длинноногая девушка в белом купальном костюме, лежащая на палубе белого парусника. А иной раз она ведет маленькую открытую машину, на которую карабкаются, цепляясь друг за друга и размахивая руками, какие-то молодые люди. Иногда хорошенькое личико Мики серьезно, брови над красивыми светлыми глазами немного насуплены, но это потому, что ее слепит солнце, играющее на снегу. А иногда она улыбается совсем близко, глядя прямо в объектив, и под фотографией написано по-итальянски: «Когда-нибудь эта девушка станет одной из самых богатых наследниц в стране».
Пройдут еще годы, крестная Мидоля умрет, как умирают феи, в своем дворце — то ли во Флоренции, то ли в Риме, то ли на берегу Адриатического моря, и не кто иной, как До, выдумает эту сказку, хоть и отлично знает — ведь она уже не маленькая,— что сказка эта — ложь.
Правды в ней чуть, но и этого довольно, чтобы До не спалось, да ведь крестная Мидоля и не фея, а всего лишь богатая старуха, которая пишет безграмотные письма, и До видела ее только на похоронах, и она вовсе ей не крестная, да и Мишель ей вовсе не кузина; это просто пустые слова, которые говорят детям прислуги, таким, как До и Ля: и звучит приятно, и вреда никому не принесет. Сверстница юной принцессы с длинными волосами, Украшающей иллюстрированные журналы, двадцатилетняя До всю свою жизнь получает на рождество открытые туфельки, шитые во Флоренции. Оттого, может быть, она и считает себя Золушкой.


Все это началось однажды днем в феврале, в банке, где работала До; началось с того, что Ми впоследствии называла (и слушателям, конечно, полагалось смеяться) «счастливым случаем». Чек был похож на все другие чеки, которые проходили через руки До с девяти утра до пяти вечера, не считая сорокапятиминутного перерыва на завтрак. На нем имелась подпись владельца текущего счета, Франсуа Шанса, и только когда До внесла выплату в дебет, она прочла на обороте чека передаточную надпись на имя Мишель Изоля.
До почти непроизвольно вскинула глаза, посмотрев через головы товарок, и увидела по другую сторону стола кассиров девушку в бежевом пальто, голубоглазую, с длинными черными волосами. До продолжала сидеть, ошеломленная не столько появлением Ми, сколько ее красотой. Между тем одному богу известно, как часто рисовала она в своем воображении эту встречу: иногда она встречала Ми на теплоходе (на шикарном теплоходе!), иногда в театре (куда До никогда не ходила), а однажды встретила где-то на пляже в Италии (До в жизни не была в Италии). В общем, происходило это неведомо где, в мире на грани сна, когда можно, засылая, выдумывать без оглядки, что душе угодно.
А нынешняя встреча за пятнадцать минут до звонка, возвещающего конец рабочего дня, у стола, который До видела перед собой ежедневно вот уже два года, воспринималась как нечто еще менее реальное, и все же не удивляла. Однако Ми была так красива, так ослепительно хороша, она казалась таким законченным воплощением счастья, что, увиденная воочию, развеяла все прежние мечты.
В мечтах жизнь представлялась проще. Случайно найдя ;вою осиротевшую подругу, До на поверку оказывалась выше ее по всем статьям: и ростом брала (168 см), и примерным прилежанием (аттестат зрелости с оценкой "хорошо» по всем предметам), и сметкой (она округляла капиталец Ми какими-то не вполне ясными операциями на бирже), и отвагой (спасала крестную Мидоля во время кораблекрушения, а Ми думала только о себе, и утонула), у мужчин До пользовалась большим успехом (жених Ми, некий итальянский князь, за три дня до их свадьбы предлагал руку и сердце бедной кузине — кошмарные переживания), словом, До брала всем. И, само собой разумеется, красотой тоже.
Девушка в бежевом пальто — издали она казалась старше двадцати лет и движения у нее были очень уверенные — спрятала врученные ей деньги в сумочку, на миг сверкнула улыбкой и направилась к выходу из банка, где ее ждала приятельница.
Доменика пробиралась между конторками с каким-то странным чувством внутреннего сопротивления. Она говорила себе: «Я ее потеряю, я ее больше не увижу. А если увижу, если наберусь храбрости с ней заговорить, она снизойдет до улыбки и тут же забудет обо мне, равнодушно отвернется».
Так оно примерно и случилось. До догнала обеих девушек на бульваре Сен-Мишель, метрах в пятидесяти от банка, когда они собирались сесть в белую «МG», стоявшую в запрещенном для стоянки месте. Ми посмотрела, явно не узнавая, но с вежливым интересом на эту схватившую ее за рукав, запыхавшуюся от бега девушку, которая, наверно, промерзла до костей.
До сказала, что она — До. После долгих объяснений .Ми как будто вспомнила свою подружку детских лет и ответила: «Вот это здорово, что мы так встретились». Говорить больше было не о чем. Попытку продолжить разговор сделала сама Ми. Она спросила, давно ли До живет в Париже и работает в банке, нравится ли ей эта работа.
Она познакомила До со своей приятельницей, грубо размалеванной американкой, которая уже уселась в машину. Потом Ми сказала:
— Позвони мне как-нибудь на днях. Мне было приятно с тобой встретиться.
Ми села за руль, и они укатили. До вернулась в банк, когда там уже запирали двери. Озлобленная и в полном смятении чувств.
«Как же ей звонить, я даже не знаю, где она живет. Удивительно, что она одного роста со мной, когда-то она была гораздо ниже. Я была бы такой же красивой, если бы так одевалась. На сколько был тот чек? Плевать ей, позвоню я или нет. У нее нет итальянского акцента. Она, наверное, считает меня дурой стоеросовой. Ненавижу ее. Я могу ненавидеть ее сколько влезет, задохнусь-то от ненависти я».
Она осталась на час после закрытия банка, чтобы поработать. Чек она взяла, когда служащие стали расходиться. Адрес Ми на нем не значился. До списала адрес владельца текущего счета, Франсуа Шанса.
Позвонила она ему через полчаса из «Дюпон-Латен». До сказала, что она кузина Ми, она только что ее видела, но не догадалась спросить номер ее телефона. Мужской голос ответил, что, насколько ему известно, у мадемуазель Изоля нет кузины, но все-таки согласился дать номер телефона и адрес Ми: «Резиденс Уошингтон, улица Лорда Байрона».
Выходя из телефонной будки в полуподвальном помещении ресторана, До назначила себе срок: звонить Ми не раньше чем через трое суток. Она вернулась в зал, где ее уже ждали друзья: две сослуживицы по конторе банка и молодой человек, познакомившийся с ней полгода тому назад; четыре месяца он ее целовал, а два последних был ее любовником. Он был недурен собой, худощавый, симпатичный, немного не от мира сего страховой агент.
До снова села рядом с ним, поглядела на него, нашла, что не такой уж он симпатичный, не больно хорош собой, не очень-то витает в облаках и вполне страховой агент. Она снова спустилась вниз, в телефонную будку, и позвонила Ми, но не застала ее.
Девушка, говорившая без итальянского акцента, оказалась у телефона только через пять дней, после многократных ежевечерних попыток До дозвониться к ней с во семнадцати часов до полуночи. В тот вечер До звонила из комнаты Габриеля, страхового агента, который спал рядом с ней, накрыв голову подушкой. Была полночь.
Вопреки всем трезво-скептическим предположениям, Ми помнила об их встрече. Она извинилась, что все эти дни не бывала дома. Вечером поймать ее трудно. Впрочем, утром тоже.
У До были заготовлены всевозможные хитроумные формулы, чтобы иметь повод для встречи с Ми, но сказала она только следующее:
— Мне нужно с тобой поговорить.
— Ах так,— сказала Ми.— Ну ладно, приходи, только давай быстро, я спать хочу. Я тебя очень люблю, но мне нужно завтра рано встать.
Она чмокнула губами, что означало «целую», и положила трубку. До несколько минут сидела на краю кровати с трубкой в руках как очумелая. Затем кинулась к своей одежде.
— Ты уходишь? — спросил Габриель.
Вот теперь целовала она, полуодетая, звонко смеясь. Габриель подумал, что она совсем рехнулась, и опять накрыл голову подушкой. Он тоже вставал рано.

Все там было величественное, чопорное и очень англо-саксонское. Смахивало это на отель: портье в ливрее, за темными конторками — служащие в черных костюмах.
В глубине холла До видела бар, куда вели три ступеньки вниз. Сидели там люди, должно быть те самые, которых встречаешь на теплоходах, модных пляжах, театральных премьерах: «мир на грани сна».
Лифтер остановил лифт на четвертом этаже. Номер четырнадцатый. В коридоре До посмотрелась в зеркало, проверила, все ли в порядке, пригладила волосы, которые она уложила тяжелым узлом на затылке, потому что они были очень длинные и с ними приходилось долго возиться. Узел ее немного старил и придавал ей серьезный вид. «Ну что ж, так и надо».
Ей отворила дверь какая-то старуха, которая надевала пальто, собираясь уходить. Она крикнула что-то по-итальянски в соседнюю комнату и вышла из номера.
Как и внизу, здесь все было очень в английском стиле: большие кресла, толстые ковры. Ми выскочила в короткой комбинации выше колен, с обнаженными плечами, без чулок, держа в зубах карандаш, а в руке — абажур. Она объяснила, что у нее испортилась лампа.
— Ну, как ты живешь? Послушай, ты, наверно, мастерица на все руки. Глянь-ка, что там.
В комнате, где пахло американскими сигаретами и стояла незастланная кровать, До, не снимая пальто, водворила абажур на место. Ми тем временем то рылась в коробке на столике, то бегала в другую комнату. Вышла она оттуда, держа в одной руке три кредитки по 10 000 франков, а в другой — мохнатое полотенце. Она протянула деньги До, которая, растерявшись, машинально
взяла их.
— Устраивает? — спросила Ми.— Господи, да я бы тебя ни за что не узнала, ну право же!
Она ласково и пристально смотрела на До своими прекрасными, точно фарфоровыми глазами. Вблизи она не выглядела старше двадцати лет. Она и в самом деле была прехорошенькая. Не прошло и двух секунд, как она сорвалась с места, вспомнив о каком-то неотложном деле, и бросилась к двери.
— Сiао! Так не пропадай, уговорились?
— Но я не понимаю...
До шла за ней, протягивая кредитки. Ми резко повернулась к ней лицом на пороге ванной, где из открытых кранов струилась вода.
— Да не хочу я денег! — твердила До.
— Разве ты не сказала это мне по телефону?
— Я сказала, что мне нужно с тобой поговорить.
Лицо Ми выразило не то искреннее огорчение, не то досаду и удивление, а может быть, все сразу.
— Поговорить? О чем?
— О всякой всячине,— ответила До.— Ну вообще, увидеться с тобой, поговорить. Так просто.
— В этот-то час? Послушай, посиди-ка, я в две минуты обернусь, я сейчас приду
До прождала полчаса в спальне Ми, сидя перед кредитками, которые положила на кровать, и не решаясь снять пальто. Ми вернулась в мохнатом халате, энергично вытирая свои мокрые волосы полотенцем. Она сказала что-то непонятное по-итальянски, потом спросила: — Это ничего, что я лягу? Мы немножко поболтаем. Ты далеко живешь? Если никто о тебе не будет беспокоиться, ты можешь ночевать здесь, если хочешь. Тут понаставили массу кроватей. Уверяю тебя, я ужасно рада тебя видеть, ну чего ты сидишь с таким мрачным лицом!
Ми улеглась в постель, закурила сигарету, сказала До, что если ей хочется выпить, то где-то в соседней комнате стоят бутылки с вином. Заснула она сразу, с горящей сигаретой в пальцах, как-то вдруг, точно кукла. До не верила своим глазам. Она тронула куклу за плечо, та пошевелилась, что-то пролепетала и уронила сигарету на паркет.
— Сигарета,— жалобно пробормотала Ми.
— Я погашу ее.
Кукла чмокнула губами, что означало «целую», и снова уснула.
На другое утро До пришла в банк с опозданием — впервые за два года. Разбудила ее старуха, которая не выказала ни малейшего удивления, застав До спящей на диване. Ми уже не было.

За завтраком в бистро подле банка, где подавали «дежурные блюда», До выпила три чашки кофе. Есть ей не хотелось. Она чувствовала себя несчастной, несправедливо страдающей. Жизнь одной рукой дает, а другой тут же отнимает- До ночевала у Ми, сблизилась с ней так быстро, как это ей и не снилось, но сегодня у нее было еще меньше поводов видеться с Ми, чем вчера. Ми оставалась недосягаемой.
Вечером, выйдя из банка, До не пошла на свидание с Габриелем, и отправилась в «Резиденс Уошингтон». Из холла позвонила наверх, в номер четырнадцатый. Но мадемуазель Изоля не было дома. До целый вечер слонялась по Елисейским полям, зашла в кино, потом опять бродила под окнами номера четырнадцатого. К полуночи, снова справившись у консьержа в черном сюртуке, пришла ли Ми, До сдалась.
Дней через десять — было это в среду утром и опять в банке — «счастливый случай» повторился. В ту среду стояла мягкая погода. Ми явилась в английском костюме цвета бирюзы, а сопровождал ее какой-то молодой человек. До нагнала ее у окошка кассира.
— Я как раз собиралась тебе звонить,— выпалила она.— Я раскопала старые фотографии, приглашаю тебя со мной пообедать, я хочу тебе их показать.
Ми, явно застигнутая врасплох, не очень уверенно ответила, что это было бы чудесно и надо будет это как-нибудь устроить. Она снова внимательно посмотрела на До, как в тот вечер, когда предложила ей деньги. Неужели же она интересовалась людьми больше, чем это казалось До? Должно быть, Ми прочла в ее глазах мольбу, надежду, боязнь услышать высокомерный отказ.
— Послушай,— сказала Ми,— завтра вечером я обязана в поте лица развлекаться, но я довольно рано освобожусь, мы сможем вместе пообедать. Только приглашаю я. Давай встретимся где-нибудь часов в девять. Если
хочешь, во «Флоре». Я никогда не опаздываю. Сiао, саrinа!
Ее спутник осклабился, удостоив До равнодушной улыбкой. Выходя из банка, он обнял принцессу с черными волосами за плечи.
Было без двух минут девять, когда она вошла во «Флору» в пальто внакидку и в белом шарфике, обрамлявшем ее лицо. До, уже полчаса сидевшая под окнами ресторана на террасе, за секунду до этого увидела подкатившую «МG» и порадовалась, что Ми приехала одна.
Ми выпила рюмку сухого мартини, рассказала о светском приеме, с которого приехала, о книге, прочитанной прошлой ночью, заплатила и спросила До, любит ли она китайские рестораны.
Они пообедали вдвоем на улице Кюжа, заказав разные блюда, которые делили пополам. Ми заметила, что распущенные волосы идут До больше, чем узел на затылке. У Ми волосы были гораздо длиннее: возня с ними, пока причешешься, адская. Шутка, ли, каждый день двести раз проводить щеткой по волосам! Порой Ми разглядывала До молча, с почти обременительным вниманием, порой начинала вдруг говорить;это был нескончаемый монолог, и казалось, ей все равно, кто сейчас сидит напротив нее.
— Ну давай о деле, где фото?
— Они у меня дома,— сказала До.— Я живу совсем рядом. Я думала, мы потом сможем и ко мне заглянуть.
Садясь в свою белую «МG», Ми объявила, что прекрасно себя чувствует и очень довольна проведенным вечером. Она вошла в гостиницу «Виктория», уверяя, что это премилый район, и, очевидно, сразу почувствовала себя как дома в комнате До. Она сняла пальто и туфли и забралась с ногами на кровать. Девушки разглядывали фото маленькой Ми, потом фото маленькой До, и еще чьи-то лица — забытью и трогательные. До , стояла на коленках тут же на кровати рядом с Ми, и ей хотелось, чтобы это длилось вечно.
На нее веяло духами Ми, и До думала о том, что вот Ми уйдет, а ее аромат останется и До сама будет пахнуть ее духами. Увидев фотографию, где обе они были сняты на взморье, сидя на краю тобоггана, Ми засмеялась, и До не выдержала и отчаянно стала целовать ее волосы.
— Хорошее это было время,— сказала Ми.
Она не отстранилась, но не глядела на До. Уже все снимки были пересмотрены, а Ми не шевелилась, по-видимому немного смущенная. Вдруг она повернулась и скороговоркой сказала:
— Поехали ко мне.
Она встала и надела туфли. До продолжала сидеть на кровати; тогда Ми стала перед ней на колени и провела своей нежной ладонью по ее щеке.
— Я бы хотела остаться с тобой навсегда,— сказала До.
И она прижалась лбом к плечу маленькой принцессы, которая была сейчас не равнодушной девушкой, а нежным и незащищенным ребенком, как когда-то, и ответила ей дрогнувшим голосом:
— Ты здорово выпила в этом китайском кабаке, сама не знаешь, что говоришь.
В машине До делала вид, будто с интересом разглядывает Елисейские поля, мелькавшие мимо окна. В номере четырнадцатом ждала, задремав в кресле, все та же старуха. Ми услала ее, звонко чмокнув в обе щеки, закрыла дверь, швырнула свои туфли через всю комнату в угол, свое пальто — на диван. Она смеялась; казалось, она счастлива.
— Что ты там делаешь, на своей работе?
— В банке? О, это слишком сложно, так сразу не объяснишь! И потом это неинтересно.
Ми, которая уже стаскивала с себя платье, подбежала к До и стала расстегивать ее пальто.
— Ну что за бестолковщина! Да сними ты с себя это, устраивайся как дома! Ты меня мучаешь, когда ты такая. Пошевеливайся, слышишь?
Кончилось это дракой, обе повалились на кресло, сползли на ковер. Ми оказалась сильнее. Отдышавшись, она со смехом схватила До за запястья.
— Говоришь, работа у тебя сложная? Ясно, ты и сама девушка сложная. А с каких это пор ты стала сложной девушкой. С каких пор мучаешь людей?
—С давних,— ответила До.— Я тебя никогда не забывала. Я часами смотрела на твои окна. Воображала, как спасаю тебя во время кораблекрушения. Целовала твои фото.
Продолжать в том же духе, лежа навзничь на ковре, с будто скованными руками, под тяжестью навалившейся на нее Ми, Доменике было трудновато.
— Ну ладно, что ж теперь делать,— заключила Ми.
Она вскочила и побежала в спальню. Через минуту До услышала плеск воды в ванной. Она поднялась с полу, пошла в спальню и стала рыться в шкафу, ища для себя пижаму или ночную рубашку. Попалась пижама. Пижама была ей впору.
В ту ночь она спала в передней номера Ми на диване. Ми легла в смежной комнате, говорила много и громко, чтобы До могла ее услышать. На этот раз Ми не принимала снотворное. Принимала она его часто, из-за него-то она так внезапно и заснула в ночь их первой встречи. Долго еще, после того, как она объявила: «Бай-бай, До»! (и при этом тоже полагалось смеяться), она продолжала свой монолог.
Часа в три утра До проснулась и услышала плач Ми. Подбежав к ее кровати, она увидела, что Ми спит с мокрым от слез лицом, сжав кулаки и скинув с себя простыни и одеяло. До погасила свет, укрыла Ми и вернулась на свой диван.
Назавтра вечером к Ми должен был «кое-кто» прийти. Звоня по телефону из «Дюпон-Латен», До имела возможность услышать, как это «кое-кто» спрашивал, где его сигареты. Ми отвечала: «На столе, прямо перед твоим носом».
— Я тебя сегодня не увижу? — спросила До. – Кто он? Это ты с ним уходишь? А потом мне нельзя будет тебя видеть? Я могу и подождать. Я могу и расчесывать твои волосы щеткой. Я могу делать все, что угодно.
— Ты меня мучаешь,— ответила Ми.
Во втором часу ночи она постучала в дверь номера До, в гостинице «Виктория». Ми, должно быть, пила, курила и разговаривала без передышки. Она была грустна. До раздела ее, дала ей свою пижаму, уложила на свою кровать и, пока не зазвонил будильник, она, не смыкая глаз, баюкала Ми в своих объятьях, прислушиваясь к ее ровному дыханию и повторяя себе: «Теперь это не сон, она со мной, она моя, расставшись с ней, я унесу ее с собой, я стала ею».
— А тебе обязательно нужно туда идти? — спросила Ми, приоткрыв глаза.— Ложись обратно. Я включаю тебя в «Главную книгу».
- Куда?
— В расходную ведомость крестной. Ложись. Я заплачу.
До уже оделась, собираясь уходить. Она ответила, что это чушь, она не игрушка: хочу — поиграю, хочу — брошу! Банк платит ей жалованье, выдается оно каждый месяц, она на это жалованье живет. Ми в ярости села, лицо у нее было свежее, отдохнувшее, глаза ясные.
— Ты говоришь точь-в-точь как один мой знакомый. Ясли я сказала, что заплачу, значит, заплачу. Сколько тебе дает, твой банк?
— Шестьдесят пять тысяч в месяц.
— Оклад повышен,— сказала Ми.— Ложись обратно, иначе получишь расчет.
До сняла пальто, поставила варить кофе, посмотрела в окно на свое солнце Аустерлица, которое не было еще в зените. Когда она подала Ми чашку с кофе в постель, она знала, что с этого утра ее восхождение будет продолжаться и отныне все, что она сделает или скажет, когда-нибудь может быть использовано против нее.
— Ты премилая игрушка,— сказала Ми.— Кофе у тебя вкусный. Ты давно здесь живешь?
— Несколько месяцев.
— Собирай вещи.
— Мики, пойми же! Ведь то, что ты меня заставляешь сделать, вещь серьезная.
— Представь себе, я это уже поняла два дня назад. Как, по-твоему, много есть на свете людей, которые спасли меня во время кораблекрушения? К тому же я уверена, что плавать ты не умеешь.
— Не умею.
— Я тебя научу,— сказала Ми.— Это легко. Смотри: руками надо двигать вот так, видишь. А ногами работать труднее...
Она, смеясь, толкнула До на кровать и стала сгибать и разгибать ей руки, потом вдруг посмотрела на До без тени улыбки и сказала, что она знала, как все это серьезно, но не думала, что настолько.
Следующие ночи До провела на диване в передней номера четырнадцатого в «Резиденс Уошингтон»,— так сказать, на роли привратницы, оберегающей любовные забавы Ми, которая спала в соседней комнате с довольно чванным и противным Молодчиком. С тем самым, которого До видела в банке. Звали его Франсуа Руссен, он работал секретарем в конторе у адвоката и не лишен был известного лоска. А так как у него были такие же мутноватые замыслы, что в у До, то они сразу и откровенно друг друга возненавидели.
Ми утверждала, что он красивый и безобидный. Однако До почувствовала себя почти счастливой, когда однажды вечером Ми спросила ее, оставила ли она за собой номер в «Виктории». Ми пожелала провести там с кем-то ночь. За номер было заплачено до марта. Ми пропадала три вечера.
Бывали и такие вечера, когда Ми сидела дома. Самые приятные для До. Ми не переносила одиночества. Кто-нибудь должен был двести раз провести щеткой по ее волосам, помыть ей спину, погасить ее сигарету, если она задремлет, слушать ее монологи: для всего этого и существовала До. В такие вечера она предлагала пообедать «по-холостяцки», и в номер подавали невероятные яства (например, яичницу-болтунью) в серебряных кастрюльках. Она учила Ми складывать особым образом салфетку так, что получались (ригурки зверей, то и дело называла ее своим светиком или своей красавицей. Это было едва ли не самое важное, ведь Ми перед сном испытывала потребность в отвлечении, в разрядке, которую давало ей иногда снотворное, иногда любовники, иногда собственная бессмысленная болтовня; а потребность эта была не чем иным, как старинной боязнью темноты, которую мы испытываем, когда мама оставляет нас одних в комнате. Эти наиболее ярко выраженные особенности Ми (по мнению До — уже явно патологические) корнями своими уходили прямо в детство.
В марте До стала всюду сопровождать Ми (вернее — Мики, как называли ее все), и только у Руссена Ми бывала одна. Сводилось это к совместным поездкам по Парижу в машине, из одного магазина в другой, либо к светским визитам или к партии в теннис на закрытом корте, а иной раз к разглагольствованиям с неинтересными людьми за столом в ресторане. Часто До оставалась одна в машине, включая радио, составляла в уме проект письма, которое напишет вечером крестной Мидоля.
Первое письмо До было датировано днем ее нового «назначения». Она писала, что имела счастье встретиться с Ми, сообщала, что все благополучно, выражая надежду, что столь же благополучно все и у крестной, которая ведь «немного сродни» и самой До. Далее следовали всякие происшествия, имевшие место в Ницце, одна - две шпильки, тщательно замаскированные, по адресу Мики, и обещание расцеловать крестную при первом же посещении Италии.
Отправив письмо, До тут же пожалела, что не удержалась от шпилек: очень уж заметно. Крестная Мидоля тонкая бестия,— недаром же она с тротуаров Ниццы ухитрилась попасть в итальянские дворцы — она сразу все учует. Но ничуть не бывало. Ответ пришел через четыре дня, и прямо-таки ошеломляющий. До, мол, для нее — сущее благословение. Она осталась точь-в-точь такой, какой помнит милую девочку ее крестная Мидоля: кроткой, рассудительной, любящей. До, к сожалению, наверное, заметила, что «их» Мики очень переменилась. В конце выражалась надежда, что эта чудесная встреча окажет на Мики благотворное влияние; к письму прилагался чек.
До вернула чек в своем втором письме, обещав делать все, что в ее силах ради «их» баловницы, которая просто очень порывистая, хоть иной раз и может показаться, что у нее нет сердца. За сим — «тысяча поцелуев, всем сердцем ваша».
В конце марта До получила пятое ответное письмо. Оно было подписано: «Твоя крестная».
В апреле До выпустила коготки. Однажды вечером, за столиком в ресторане, она при Ми открыто атаковала Руссена, оспорив меню, предложенное «вверенной ее попечению» особе. Суть была, конечно, не в том, что Мики плохо спала после курятины под винным соусом, а в том, что Франсуа мерзавец, подхалим, лицемер и До уже видеть не могла его физиономии.
Через два дня дело приняло более серьезный оборот. Ресторан был уже другой, повод для спора — тоже, но Франсуа-то остался мерзавцем, и он дал сдачи. До услышала, что она нечиста на руку, играет на чувствах подруги, не чужда порокам, распространенным в закрытых учебных заведениях. При последнем обмене репликами, довольно-таки хлесткими, Мики замахнулась. До уже приготовилась получить оплеуху, но поняла, что выиграла поединок, когда рука Мики стукнула мерзавца по физиономии.
Она поторопилась с выводами. Когда они вернулись в «Резиденс», Франсуа устроил сцену, заявил, что не собирается ночевать с двумя — с юродивой и аферисткой,— и ушел, хлопнув дверью. Сцена продолжалась между До, которая, оправдываясь, еще резче обличала Франсуа, и Ми, разъяренной тем, что ей пришлось услышать малоприятные истины. Это была не та шуточная драка, которая происходила в памятный вечер, когда девушки рассматривали фотографии. У До пошла носом кровь, Ми потащила ее, рыдающую в ванную и впервые в жизни собственноручно наливала ванну и подавала полотенца.
Три Д11я они не разговаривали. Франсуа явился назавтра после драки. Он окинул критическим взглядом
До, бросил ей: «Ну что ж, моя цыпочка, образина, стала почище прежней», — и увел Ми, чтобы отпраздновать это событие. А вечером До снова взяла щетку для волос и безмолвно приступила к своим «обязанностям». Еще через день, сообразив, что хоть говорить беда, а молчать — другая, она уткнулась головой в колени Ми и попросила прощенья. Они заключили мир, скрепив его слезами и солнечными поцелуями, и Ми вытащила из своих шкафов целый ворох унизительных и жалких подарков. Она три дня носилась по магазинам, чтобы рассеяться.
И надо же было коварной судьбе на той же неделе столкнуть До с Габриелем, которого она не видела месяц. Она как раз выходила из парикмахерской, и лицо ее еще хранило следы истерического припадка Ми. Габриель усадил ее в свою «дофину» и сделал вид, что более или менее примирился с их разрывом: он просто беспокоился за нее, и все. Но теперь, увидев ее в этаком гриме, он будет еще больше беспокоиться. Что же это с ней делают?
До рассказала — обманывать Габриеля было не в ее интересах.
— Она тебя избила? И ты терпишь?
— Я не могу тебе этого объяснить. Мне с ней хорошо.
Она нужна мне как воздух. Ты не поймешь. Мужчины понимают только мужчин.
Габриель и в самом деле неодобрительно покачал головой, однако у него мелькала еще неясная и все же правильная догадка. До старается его уверить, что она прямо-таки влюблена в кузину с длинными волосами. Но он знал До. До не способна ни в кого влюбиться. Если она терпит побои истеричной девчонки, стало быть, у нее что-то на уме: какая-то глупая, весьма несложная мыслишка, которая куда опасней ее мнимой влюбленности.
— На что ты живешь с тех пор, как ушла из банка?
— Она дает мне все, чего я хочу.
— А дальше что будет?
— Не знаю я ничего. Знаешь, она не злая. Она меня очень любит. Я встаю, когда мне хочется, у меня много
разных платьев, я всюду с ней бываю. Ты этого понять не можешь.
До простилась с Габриелем, спрашивая себя, действительно ли он не понимает. Но он тоже очень ее любил. Ее все очень любили. Никто не мог бы прочесть по ее глазам, что после того, как ее избили, в ней что-то умерло. А нужна ей была не эта взбалмошная девчонка, но жизнь, которую До слишком долго вела только в мечтах. Что ж, за побои Мики когда-нибудь заплатит, обещала же она заплатить за все. Но не это главное. Ей придется сполна заплатить и за иллюзии мелкой банковской служащей, которая ведь ни на кого не рассчитывала, ни у кого не просила любви, не думала, что мир станет краше, если ее приласкают.
Уже несколько дней Доменику томило предчувствие, что она убьет Ми. Простившись на тротуаре с Габриелем, она просто сказала себе, что сейчас у нее одним поводом больше. Она не только покончит с бесполезным, бездушным насекомым, но и с собственным чувством унижения и злобы.
До вынула из сумочки темные очки. Во-первых, потому что иначе каждый и в самом деле может прочитать черт - те что в вашем взгляде. Во-вторых, потому что у нее под глазом был фонарь.



URL
Комментарии
2007-01-01 в 19:55 

...and she was lonely but did not find loneliness in any way a bad or ignoble thing.
***Уже несколько дней Доменику томило предчувствие, что она убьет Ми. ***

Не убъет.... но попытается убить, а потом наложит на себя руки. Имхо.

2007-01-02 в 00:01 

Привет, Они . Вообще-то там всё гораздо сложнее будет... но попытка убийства будет, причем удачная. Вот только чья? И почему? Чувства этих девушек друг к другу - самое интересное здесь, пожалуй. Кто кому кто, кто кому нужнее: принцессе - "игрушка-приживалка", а "бедной Золушке" - "хозяйка"? Это та самая любовь-ненависть-зависимость + здесь еще будет интереснейшая линия про провалы в памяти и полное раздвоение личности.
Оч. рекомендую : С. Жапризо "Ловушка для Золушки".

Кстати, оч. давно хотел спросить: какие анимэ вы знаете, где есть линия "полное\частичное раздвоение личности"? Оч. интересно!

Заранее спасибо -
Р.

URL
   

За облаками - небо

главная